 |
|
 |
|
|
|
|
|
Сергей Денисенко
Странно (и, быть может, кощунственно) подумалось: если бы уважаемым мексиканским кинематографистам взбрело в голову снять фильм по сюжету, легшему в основу гетевского "Клавиго", то получилась бы лихая многосерийная "мыльная опера". И, возможно, она бы даже называлась "Просто Мари" (по имени одной из героинь пьесы). И примерно половина лучшей половины человечества просиживала бы вечерами у телеэкранов, и уревывалась бы, и шептала: "Какие мужики сволочи!.."
 |
|
|
Бомарше — |
Немецкий режиссер Штефан Шмидтке, поставивший на Камерной сцене Омского академического театра драмы "Клавиго", совершил, на мой взгляд, почти невероятное: он сделал (внимание, милые феминистки!) сугубо "мужской" спектакль, без каких - либо даже отдаленных намеков на изначальную "мыльность" сюжета. Спектакль довольно жесткий, хладнокровно - страстный, по - мужски четкий и чеканный, как мысль зрелого, "послеклавиговского" Гете: "Одно только несчастие существует для человека... Это когда им овладевает идея, не имеющая никакого влияния на действительную жизнь или же отвлекающая его от труда". Спектакль Шмидтке — о несчастии талантливого человека, нравственно гибнущего от невозможности найти компромисс между чувством и долгом, между сердцем и разумом (что, впрочем, опять же — позднее сформулировано мудрым Гете: "Нравственность — это вечная попытка примирения наших личных потребностей").
Замечательно, что жанр омского "Клавиго" обозначен как "Представление", и не просто с точки зрения стилевой изящности: так или иначе, но перед нами — реализованное посредством театра представление (в значении мыслительной субстанции) актеров, режиссера, художника и о времени, отдаленном от нас почти двумя с половиной столетиями, и о том, каковы точки соприкосновения нравственности сегодняшней и нравственности позапрошловековой. (Право же, вопрос не праздный. И хотя автор данных строк так же, как и вы, многоуважаемый читатель, считает нравственность категорией "неизменной", — не могу не вспомнить один прелюбопытнейший факт: недавно в Италии был реабилитирован — спустя почти 30 лет после запрета! — великий фильм Бертолуччи "Последнее танго в Париже". Формулировка была недвусмысленна: "Фильм больше не может рассматриваться как произведение, оскорбляющее общественную нравственность, поскольку за прошедшее время само понятие нравственности подверглось изменению". Так - то. Это за три десятилетия, оказывается, нравственность изменилась. А что ж тогда говорить о периоде в 225 лет?!).
Омский "Клавиго", пусть опосредованно, но ясно дает ощутить существенное различие между "нравственностями" разных столетий: чувство вины и угрызения совести за безнравственные поступки все же в большей степени отличали наших просвещенных предшественников на этой Земле. И не рефлексия это была, а форма проявления истинной страсти.
 |
|
|
Клавиго — |
Актерская работа Андрея Никитинских в заглавной роли принадлежит к бесспорным удачам спектакля. В его взгляде, в интонациях его, даже в кажущемся внешнем спокойствии — во всем едва сдерживаемая мука, мука раздвоенности, мука неразрешимых противоречий. Словно моноспектакль в спектакле. Словно концентрация всех вечных вопросов бытия в человеке одном. И в кровь изводящие душу попытки нравственно ответить самому себе на безнравственное: отличается ли долг человека необыкновенного от долга простого смертного?.. Собственная избранность понимается им уже априорно (и не без оснований). Органично и естественно слетает с уст мессианское: "Мне еще предстоит привить народу хороший вкус". Но рядом с целью намеченной, с путем избранным — Она. Неизбранная. Ненужная уже. Потому что вместо любви — только жалость и сострадание. И еще — это проклятое чувство долга!.. О, как все это великолепно "прочитывается" в Клавиго, сыгранном А.Никитинских! Страсть, низводящая тебя до бесстрастности. Аукается неожиданно поэт современный:
"Что означает тяга, высвободясь, пропасть? Непоправимость шага и означает страсть".
Непоправимость шага уже осознана. Но чтобы окончательно высвободиться, чувство вины и угрызения совести мешают. Где ты, друг Карлос?..
 |
|
|
Карлос — |
У каждого Фауста есть свой Мефистофель. Гениальность двадцатипятилетнего Гете, на основе мемуаров Бомарше написавшего (чуть ли не на спор) "Клавиго" за одну неделю, — в придуманном им персонаже по имени Карлос. Еще одна яркая актерская работа спектакля — Игорь Балалаев. Карлос. "Мефистофель" для Клавиго. Но — добрый и искренний. Судьба друга для него — его собственная судьба. И судьбу Клавиго он "строит добрый десяток лет". Не снедаемый противоречиями, возникает, как "черт из табакерки"; не лукавя, замечает, что, когда Клавиго был у ног Мари, "в сочинениях было больше теплоты и жизни", и тут же, так же не лукавя, делится опытом собственным: "Все женщины так однообразны", "С женщинами теряешь много времени"... В Карлосе И.Балалаева — страсть дружбы, дружбы бескорыстной и прямолинейной. И еще — чувство ответственности за судьбу избранного товарища. Взаимодополняя друг друга, они словно держат в руках нити судеб людских. Клавиго плюс Карлос... И уже кажется, что вот-вот заговорит Заратустра.
В эпицентр четко обозначенного режиссером конфликта вихрем врывается Бомарше, брат Мари. "Положительный персонаж". Браво Михаилу Окуневу, сумевшему подняться над дидактичностью монологов и "социальностью" роли! Его искренность и страсть стали адекватны искренности и страсти фаусто - мефистолевского дуэта. Конфликт заиграл новыми красками. И стал почти ослепительным, когда мы познакомились с "неизбранными" — семьей Жильбера, спокойными и тихими бюргерами, опекающими чахнущую (и от предательства Клавиго, и от болезни) Мари.
Ярки и точны работы Николая Михалевского (Жильбер) и Надежды Живодеровой (его жена Софи) — не поднявшиеся над бытом, они не снизошли до мещанства. Их житейская добрая мудрость — в унисон надбытийным философствованиям "избранных". Нравственность "во плоти"? Если хотите, — именно так.
 |
|
|
Буэнко — |
Труднейшая задача выпала на долю актрисы Марии Степановой. В принципе, — абсолютно "голубая роль" (так, в общем - то, и в пьесе). И если бы Штефан Шмидтке, ставя сугубо "мужской" спектакль, в какой - то момент призадумался о женщине, о "просто Мари", из - за которой и кипят страсти в гетевской пьесе (или, если угодно, призадумался о "просто Марии" Степановой), — наверное, что - то изменилось бы в трактовке этого образа. Ибо зрителю предлагается на протяжении всего представления испытывать к Мари только жалость и сострадание. А при этом, согласитесь, весьма трудно не симпатизировать Клавиго и не уважать его честную принципиальность по отношению к бывшей возлюбленной. Спорно? Наверное. Но уж тогда надо дать зрителю возможность (тем более, уважаемый Штефан, в зале есть и мужчины. — С.Д.) полюбить Мари, дабы жалость и сострадание явились следствием любви, а не исходной данностью. И вот тогда зрительская оценка Клавиго приобретет иной и более неодномерный характер.
Трудно и актеру Олегу Теплоухову в роли Буэнко, друга семьи Жильбера. Постоянные мизансценические "первые планы" при минимуме текстового материала ставят актера в не очень выгодное положение; тем паче, задача — не из простейших: сыграть не просто сопереживающего друга (молча страдать на сцене — это, конечно, "не сахар"), но и человека, любящего Мари (а уж эта сюжетная линия, увы, оказалась вообще за рамками представления; впрочем, молча любить на сцене — "не сахар" тем более).
Достойно представлена Вячеславом Корфидовым эпизодическая роль друга Бомарше — Сен - Жоржа. Достойно и, естественно, колоритно предстает перед нами Владимир Девятков в роли слуги. Большего режиссеру, видимо, и не требовалось, а "корректировать" ролевые "объемы" не захотелось.
Как известно, пьеса "Клавиго" специально переведена для постановки в Омске Анастасией Толмачевой и Штефаном Шмидтке. Не вдаваясь в литературоведческие и лингвистические аспекты, размышляю после премьеры "Клавиго" о наиглавнейшем для театра критерии — звучащем Слове. И мысленно аплодирую переводчикам и театру. Редкое удалось: "неразговорный" литературный текст стал органичной "живой речью", речью высокой, красивой, изящной, по нынешним временам — эстетской даже (о, как многое изменилось за 225 лет!..). И не может не вызвать уважения великая просветительская функция, взятая на себя театром: я имею в виду и возвращение пьесы Гете на российскую сцену после полуторавекового забвения, и изданную специально к премьерному спектаклю программку - буклет с подробным изложением истории написания пьесы и судьбы великого фон Гете.
У художника спектакля Катарины Грантнер и режиссера Штефана Шмидтке есть общий творческий "пароль": "Приключение во Времени и Пространстве". Метафоричность и надбытийность сценографии — зримое тому подтверждение. Доминирующий белый цвет. Мгновенная смена декораций (что немаловажно при однообразном гетевском раскладе: "Дом Клавиго" — "Дом Жильбера" — "Дом Клавиго" и т. д.). Отсутствие бытового реквизита. Стерильность. Та самая, в которой — Время и Пространство. И единственно небесспорное — картина, висящая в раме в доме Жильбера: на ней воспроизведен тот же рисунок, что и на заднике в доме Клавиго. Прозрачно — как слеза Мари. И оттого тривиально. А нетривиально — если бы наоборот. Представили? В доме Клавиго — картина, повторяющая атмосферу дома Жильбера, где живет Мари. И возникает пронзительнейшая и больнейшая из тем: искусство и жизнь. И тогда более сильно и ассоциативно обозначается: жизнь для Клавиго (равно как и любовь) давно уже стала "поводом для творчества". Слово — Бог. Жизнь — повод для рождения Слова. И ведь не случайно, в конце концов, блистательно изменен режиссером гетевский канонически - шекспировский трагический финал. То, что у Гете происходит на сцене — поединок на шпагах между Бомарше и Клавиго у гроба Мари, смерть Клавиго, — становится для Клавиго "поводом для творчества": написанной для журнала трагедией, которую он упоенно читает Карлосу ("...Я не боюсь твоего клинка!". Они бьются на шпагах. Брат закалывает меня. "Благодарю тебя, брат, ты обручил меня с Мари!". Клавиго падает на гроб Мари..."). И — до холодного озноба восторженная финальная реплика Карлоса: "Журнал будет иметь успех! Все женщины придут от него в восторг! В типографию!.."
И снова аукнется современность. И тоже — до озноба: "Бывает лишь счастье найденной фразы, и еще большее — счастье найденной формы... То, что не записано, — не существовало... Когда я говорю о том, что мною не было записано, мне кажется, что я вру..." (это из "Дневника" Юрия Нагибина).
...А Время и Пространство уже явили себя. Раздвинулись стены дома Клавиго, и огромное звездное небо обрушилось на нас. И конторка Клавиго с пером и чернильницей странным образом стала похожа на маленький космический корабль. И в кромешной темноте под бесконечными звездами обмакнул перо в чернильницу Клавиго. Избранный Клавиго, для которого жизнь стала всего лишь поводом для творчества. Всего лишь...
P.S. И было все это в День космонавтики. 12 - го апреля. В день премьеры представления "Клавиго". И Космос просто не мог не возникнуть. Тем более, у людей, исповедующих принцип "приключения во Времени и Пространстве". После спектакля над "театральным разъездом" как будто кружилось внепространственновременное облако - аура; молча переглядывались женщины, одинаково — по - джокондовски — улыбаясь; задумчиво закуривая, "уходили в себя" мужчины, не улыбаясь вовсе; и неозвученно трепетали в облаке - ауре слова - строки мудрого господина фон Гете: "Вполне возможно, что произведение искусства имеет нравственные последствия, но требовать от художника, чтобы он ставил перед собой какие - то нравственные цели и задачи, — это значит портить его работу".